Интервью

Саша Галицкий

«Дом престарелых – странное место»

28.04.2017

Художник Саша Галицкий однажды бросил престижную работу арт-директора и стал вести в домах престарелых кружки резьбы по дереву. В интервью Jewish.ru он рассказал, чего боятся старики, о чем они шепчутся по углам и как с ними общаться, чтобы не сойти с ума.

Саша, почему вы выбрали такое странное занятие – учить резьбе по дереву жителей домов престарелых?
– Я очень люблю независимость, хотя, наверное, это иллюзия, от чего-то ты всегда зависим… Приехав в Израиль, я много лет работал арт-директором в большой фирме в Рамат Авиве, в Центре учебных технологий. И мне тогда казалось, что я управляю миром. Фирма занималась учебными программами для школ. И вдруг в какой-то момент я понял, что на самом деле не ты правишь миром, а правят тобой. И с этого момента я решил сменить работу, мы с моей бывшей женой открыли детскую студию. Потом появились дома престарелых для состоятельных людей (это был конец прошлого века), и меня долго уговаривали пойти туда работать, вести занятия арт-терапии. Уговаривали, потому что мне было сложно представить, как можно зайти в помещение с 10-12 стариками и держать в руках очень острые инструменты, которыми можно зарезать свинью. Но я попробовал и остался в живых. И мне понравилась эта иллюзия автономности и независимости, и все пошло…

Вы воспринимаете эту работу как проект? Ведь вы делаете выставки, пишете книги. Или как некую миссию?
Считать, что ты делаешь проект – в общем, да, приятно. Ты – крутой, все бросил и пошел делать проект. На самом деле, конечно, у меня есть некая предрасположенность к этой работе арт-терапевта – что-то было заложено в детстве. Моя мама была врачом, она ходила пешком на вызовы по Малаховке, а я ждал дома. Все закладывается в детстве. Может быть, это и помогает мне чувствовать этих ребят.

У вас сразу возник с ними контакт?
Нет, у меня, конечно, сначала были с ними терки, пока я не понял, что это бесполезно. Я с ними спорил, доказывал свою правоту. Когда ты приходишь, представляя себе, что ты – начальник, учитель, клерк, – это не работает. Я быстро обломал зубы. Я не учитель, не начальник, как это было в офисе. Они ведь здесь живут. Я не могу прийти к ним домой и начать командовать. «Да пошел ты со своими командами», – скажут они.

А ради чего они приходят к вам на кружок?
Ради атмосферы. Им комфортно. Есть некая атрибутика дерева, инструментов, непростой работы, есть магия запаха дерева, стука. Ты побеждаешь какой-то тяжелый материал. Вот эту атмосферу я создаю. Если им не будет приятно – они уйдут. Я делаю дерево приятным, инструменты – легкими, работу – успешной. И еще они со мной разговаривают.

Рассказывают о своей жизни?
– Нет, они стесняются друг друга и о прошлом не говорят, просто идет такой повседневный треп. То, что я пишу о них – вытащено между строк, из шептаний по углам. Они редко говорят про то, что прошли. Дом престарелых – странное место. Здесь большая часть населения живет, ходит в тапочках, а меньшая – работает. Я ассоциирую себя с теми, кто живет. Я прихожу дружить с ними.

И все же, наверное, есть среди них «любимчики»?
Ну, например, моя любимая женщина – Мириам, или Муся Ципин из Польши. Она прожила 100 лет. Я влюбился в нее давно. Я ей говорил: «Я тебя люблю», а она отвечала: «А я тебя уважаю…» Я научился у нее свободе, отсутствию рамок, границ. Однажды увидел у нее футболку, на которой гуашью были нарисованы огромные цветы. Говорю: «Ты же ее постираешь и что?» «Ну, я еще нарисую…» Ей было 97 лет, когда я для нее принес огромный сук дерева, такой, как шпала, и она мне сказала: «Ты сошел с ума?» Неделю думала, а потом в течение года мы вырубали скульптуру. Муся родилась в декабре 1912-го, а умерла в январе 2013-го. Мы успели отпраздновать 100-летие. Дочка потом сказала: «Жалко, что она попала в больницу в четверг, потому что в пятницу еще могла бы прийти к тебе на урок». Это остается драгоценностью в душе.

Потом был такой Иегуда Шапиро из Раананы. Он недавно умер. Староста моей группы. Он рыжий, хотя я рыжим его уже не застал. Родители его оправили в Палестину в середине 30-х, а вся семья потом погибла в Польше. В Израиле он вступил в отряды «нотрим» – это еврейская полиция, которая охраняла поселения. У меня есть его фотография – 17-летний парень на лошади. Мы очень дружили. Пока жена болела, он был при деле, а после похорон жены начал угасать. Историй много.

И каждая история заканчивается тем, что человек уходит. Это ведь тяжело – общаться с человеком и каждый раз провожать его потом? Как вы справляетесь?
Знаете, каждое утро в этих домах работники обзванивают всех обитателей и говорят «доброе утро». Проверяют – на этом ты свете или на том. У меня есть один проект – «Неуспевающие». Когда кто-то умирает, я беру недоделанную им дощечку и рисую на ней. Отношусь к ней, как к холсту. Я рисую на них что-то свое – зверей, например. Это помогает мне поставить какую-то точку. Была даже выставка этих дощечек в Иерусалиме в прошлом году, очень оптимистичная, кстати. И еще я фотографирую своих ребят, стараюсь потом отдать эти фотографии родным.

А особенности еврейского или израильского характера вы отмечаете в этих людях?
Интересно вот что. Израиль ведь обустраивался молодыми, европейские евреи старше 40–50, в основном, сгорели. Так что приезжали молодые. И получается, что я работаю практически с первым поколением стариков, которые приехали в Израиль совсем юными.

Я знаю, что выживших после лагерей в Израиле встречали поначалу плохо.
Да, до 60-х годов, до процесса Эйхмана. И они долго молчали. У меня был один человек, Цви его звали, он прошел лагерь. Я его очень любил. Он свидетельствовал на двух процессах в Германии. Потом он уехал, не выдержал толерантности к бывшему эсесовцу. Тот не был обвинен, и они встречались в общих очередях в столовой. И он уехал в Израиль. Когда ты крутишься с такими людьми, постепенно начинаешь понимать, что они перенесли. Сейчас уходит это поколение ребят с номерами на руках. Я работаю уже 15 лет, и мне удалось их застать. А тем, кто еще жив, во время войны было 12-13 лет.

У вас есть, наверное, свои секреты общения… Можно узнать хоть один?
– Надо их слышать. Даже в мерзком деде или склочной тетке есть что-то, что мы просто не понимаем. А когда понимаешь, откуда эта склочность и противность, – становится легче. Понимаете, беда в том, что мы часто не чувствуем их, нет связи. Если просто попытаться поставить себя на место этого человека, попытаться представить, что это у тебя не ходят ноги, или ты плохо понимаешь, что происходит, потому что принимаешь кучу таблеток, или тебе тяжело дышать, – становится понятнее. Они ведь чувствуют нарушения каких-то систем в организме гораздо раньше, чем это видят окружающие… Как машина, которая совсем недавно работала, и вот уже не очень. Окружающим еще непонятно, что ты там за волну гонишь, а ты-то изнутри чувствуешь. Один человек на моем уроке чуть не заплакал – у него не получалась лошадка. Я не мог понять – успешный человек, приехавший без ничего, но создавший сеть хозяйственных магазинов в центре страны. Неужели он плачет из-за деревянной лошадки? А потом до меня, идиота, дошло, что плачет он не из-за лошадки, а потому что он силы теряет. Когда с любыми деньгами, с любым уровнем успешности человек, например, не может утром в туалет сходить – у него, конечно, будет плохое настроение. Только он знает причину. И вот я прихожу в этот момент и пытаюсь их понять. Я смотрю на них не как сын, или внук, или руководитель кружка, а как товарищ.

Наверное, в таких домах очень много одиноких?
– Человек проходит разные этапы в своей жизни. И последний этап – это полное одиночество. И это не зависит от твоего успеха в жизни. Да, там бывают романы. Можно подружиться с мальчиком 90 лет и дочке рассказать. Они все становятся немножко детьми. Ходят друг к другу в гости. У меня была одна пара. Мужчина 96-летний рассказывал мне, что у него умерла жена, он год мучился, потом встретил женщину 75 лет, и у них возник роман. Потом, когда он умер, у нее другой роман завязался.

Какая цель стояла перед вами, когда вы начали собирать книжку «Мама, не горюй»? На кого она рассчитана? На детей, которые не понимают своих родителей?

– Я не могу тут не упомянуть замечательного Владимира Яковлева, основателя «Коммерсанта», автора проектов «Возраст счастья», «Сноб» и других. Он очень умный, а я – не очень, я живу сердцем, звуком, запахом, ощущением. И вот Володя предложил мне написать книжку. Мне было трудно писать, нужно было этот мой терапевтический опыт вытащить и выдать какие-то выжимки. Это сложно. Мы делали книжку для людей, которые боятся старости, которые не знают, как общаться со своими старыми родителями, не знают, как себя вести. В интернете я увидел бесконечные жалобы женщин 40–50 лет (мужчины реже об этом думают) на старых родителей. Одни и те же проблемы и жалобы, а выхода нет. Им плохо со старыми мамой, папой, а что делать? Такой плач. И вот я помогаю понять стариков, научиться как-то правильно вести себя с ними.

Я все время думаю об этом и сейчас понял, что сегодня мы имеем дело с поколением войны. Это целый пласт людей, переживших ужасы военного времени детьми. Вообще – это мировая проблема. Они видели голод, страшную жестокость, смерть. Дети ведь впитывают все это. Я знаю одну бывшую девочку, которая помнит запах блинов на соседней кухне – недоступных ей блинов. И это остается на всю жизнь. И в результате – жесткость во взаимоотношениях с собственными детьми и внуками. Когда ко мне приходит старушка и говорит, что она не любит людей, боится черных пальто и кожаных сапог – я сразу понимаю, что она пережила. Эта беда переходит из поколения впоколение. Мне и самому всегда хотелось замкнуть эту цепь на себе, перестать передавать эту жесткость. Мы ведь всегда дети. Даже в старости.

Статьи по теме

Литература

Отец-невидимка

Бабушку я запомнил «сумасшедшей», «бандершей». Деда она убила из ревности, причем суд ее оправдал. Потом она вырезала деда со всех фотографий, так что у папы был отец-невидимка. И, знаете, папа до конца жизни старался быть на него похожим, быть воплощением холода и пустоты. Сестре, страдающей...

Наука

Загубленный гений

Родители вводили его в гипноз, чтобы он быстрее запоминал буквы, и в год малыш уже читал газеты, к шести знал восемь иностранных языков, а в 16 лет стал преподавателем Гарварда. Но на фоне колоссального интеллекта, который оценивали выше IQ Эйнштейна, Уильям Сайдис совершенно не умел общаться с...

Наука

Пирамида счастья по Маслоу

Все знают его по пирамиде потребностей – сначала поешь, потом развивайся, – однако сам Абрахам Маслоу ее никогда в таком виде не изображал. Пирамида стала лишь упрощенным изложением его идей, доказывающих, что сущность человека исходно не болезненна, а позитивна, направлена на постоянное развитие...

Наука

Лев Выготский. Добрый гений

Среди черно-белых портретов на стенах кафедры психологии его лицо всегда самое молодое и красивое. Советский психолог, основатель культурно-исторической теории Лев Выготский – один из тех людей, о которых не стыдно говорить с придыханием. Не только потому, что он был гением, хотя в этом нет...

Самое читаемое

Хроники

Казни ради

Трупы повешенных были сожжены. Прах передали двум агентам госбезопасности. На зимней дороге в пригороде Праги их машина забуксовала. Прах высыпали под колеса, чтобы ехать дальше...

Общество

Еврейка из прошлого

«Муж умирал, и я сказала: “Можно ли мне обнять тебя, хотя я нечиста?” (ибо у меня были месячные, и я не смела коснуться его). Он ответил: “Упаси Б-же, детка, подождем еще немного, и ты очистишься”. Увы, когда это произошло, было уже поздно!»...

Литература

Близнецы в зверинце

Ева начала процесс по сбору свидетельских показаний бывших врачей Освенцима, а потом сообщила, что прощает их, в том числе и доктора Менгеле. Сама власть прощать, по словам Евы Мозес-Кор, делала её сильнее её мучителей, и только прощение помогло ей отрешиться от тягостных воспоминаний,...