Ему было лет десять, когда неподалеку от дома на лето поселился заезжий скульптор. Гость тут же стал кумиром всех детей в округе – те облепляли забор и часами смотрели, как он работает в саду. Заметив их интерес, скульптор начал дважды в неделю учить их, как лепить из глины фигурки животных. А потом художник уехал. Но вот для Исидора скульптура так и осталась любимым делом.

Вскоре работами мальчика были заставлены все полки в доме. Родители искренне восхищались его талантом, но поступать в художественное училище не разрешили – лепкой сыт не будешь. Вместо этого отправили Исидора работать подмастерьем в кожевенной мастерской. Но вскоре грянула Первая мировая война – Фрих-Хара призвали в армию. Не раз оказываясь в центре боевых действий, он был тяжело ранен под Брестом и отправлен на лечение в Самару. Там он познакомился с революционером и будущим советским политическим деятелем Валерианом Куйбышевым. Под его влиянием Исидор вступил в Красную гвардию и участвовал в становлении советской власти в Самаре.

В годы Гражданской войны юношу отправили на Туркестанский фронт. Демобилизовался Исидор в 1921 году, после чего приехал в Москву. Опытному партийцу с боевым опытом предложили сразу несколько перспективных должностей, но от всех он мягко отказался. Неожиданно для многих соратников он устроился преподавателем в детский дом в подмосковном Томилине. И стал обучать сирот лепке и рисунку.

Вскоре скульптурные работы никому до той поры не известного самоучки, так и не получившего специального образования, стали появляться на московских выставках. Причем выставлялись они по инициативе друзей, для которых Исидор создавал свои первые вещи в подарок. Постепенно Фрих-Хар в советских арт-кругах освоился – стал членом Общества художников-станковистов, Общества русских скульпторов, объединения «Бригада скульпторов».

Поначалу он экспериментировал с деревом, медью, мрамором и другими материалами. Но потом нашел возможность реализовать весь спектр идей и красок в декоративной скульптуре из фарфора и фаянса. Свой выбор керамической пластики уже под конец жизни Исидор объяснял так: «Я не мог позволить себе роскоши стать серьезным художником». На самом деле, он просто предпочел малые, зачастую фольклорные серым скульптурам вождей.

Один из ярких представителей русского авангарда художник Александр Лабас вспоминал об Исидоре: «Скульптор Фрих-Хар с самого начала его появления в Москве имеет свое самостоятельное лицо. Я помню его ранние работы. В те годы мы, московские художники, впервые увидев его работы, сразу восприняли его как совсем нового, ни на кого не похожего талантливого скульптора. Его талант стал энергично развиваться, и целым потоком пошли новые работы. Он всегда интересен по содержанию и по форме, он нового порядка художник, и в нем в одинаковой степени выражено станковое и декоративное начало. Фрих-Хар – полная противоположность многим скульпторам шаблонно-ремесленнического направления, которые при культе личности расцвели. Они крепко держались. Этим только и можно объяснить, что по сей день такой замечательный скульптор, перешагнувший 70-летие, не имел никаких званий».

Новая эпоха в становлении скульптуры из фаянса в СССР – так сегодня называют творчество Фрих-Хара. А началось всё с чаепития. Придя к старому знакомому Куйбышеву в гости, Исидор уселся пить чай, а подали его ему в чашке из советского фарфора с надписью «Даешь нефть». Массовая фарфорово-фаянсовая посуда периода индустриализации и коллективизации в СССР непременно включала в себе лозунги: «Даешь Турксиб», «За заем тракторизации» и прочее. Исидору такое «нефтепитие» не понравилось, о чем он тут же и сказал. Куйбышев в ответ предложил ему самому заняться производством советского фарфора и фаянса. Так в 1926 году Фрих-Хар оказался на Конаковском фаянсовом заводе.

Завод и деревня, в которой он располагался, были названы так уже после победы пролетариата – по имени рабочего, расстрелянного в 1906 году за участие в Кронштадтском мятеже. А до революции это был Кузнецовский фарфорово-фаянсовый завод, слава о котором гремела по всему миру. Принадлежал он фарфоровому королю Матвею Сидоровичу Кузнецову и его потомкам. Однако не они его строили. Заложен был завод в 1809 году выходцами из Богемии – аптекарем Фридрихом Бриннером и несколькими его компаньонами. Но уже через год, не рассчитав силы, они вынуждены были его продать. Покупателем стал еврей Андрей Ауэрбах, занимавшийся до того времени фармацевтикой.

Модернизировав производство, Ауэрбах, как писали финансовые издания того времени, «развернул обширное производство фаянсовой разного рода посуды, удовлетворяющей ныне вполне внутреннему потребителю». В 1829 году на Первой публичной выставке русских мануфактур Ауэрбах удостоился серебряной медали. На второй мануфактурной выставке в Москве в 1831 году Ауэрбах получил уже золотую медаль. А еще через два года его завод удостоили права ставить на изделия государственный герб. До того такое позволялось только Императорскому фарфоровому заводу. В 1839 году Ауэрбаху пожаловали дворянское звание. К сожалению, его потомки оказались не столь успешными управленцами – в итоге они продали завод династии Кузнецовых.

После революции и экспроприации производства роскошные чайные сервизы выпускать перестали. Вместо них стали штамповать те самые кружки со всевозможными лозунгами и призывами. Но их почти никто не покупал – продукция просто складировалась в ангарах. Все изменилось с приходом Фрих-Хара. Создав художественную лабораторию на Конаковском фаянсовом заводе, он стал внедрять в производство лучшие работы советских скульпторов. И конечно, иногда свои. Завод стал выпускать сервизы, настенные декоративные тарелки, кувшины и другие изделия хозяйственного обихода. На Всемирной выставке в Париже Конаковский фаянс получил мировое признание – предприятие было удостоено высшей награды, диплома Гран-при. А среди награжденных золотой медалью была и скульптура Фрих-Хара «Пушкин на диване», созданная к 100-летию со дня смерти поэта.

Война на несколько лет прервала работу завода. Но уже в 1943-м Исидор, вернувшись из эвакуации в Киргизии, возобновил производство. Среди наиболее известных его работ – «Мальчик с голубями», «Гармонист», «Укротительница тигров» и другие. Только в золотом фонде Третьяковской галереи хранится 21 его работа.

Фрих-Хар умер в Москве 19 апреля 1978 года. Он так и остался в истории родоначальником советского фаянса. Что касается завода, то незадолго до своего двухсотлетия он прекратил существование. После процедуры банкротства завод напоминал руины, однако каким-то чудом уцелела художественная лаборатория Фрих-Хара. В итоге по наброскам старых мастеров до сих пор производят фаянсовые вазы, чашки и блюдца.

Он отучился на востоковеда, а почти сразу после университета попал в Иран на высокие государственные должности. Как такое вообще возможно?
– Это одна из загадок его биографии. Будучи обычным выпускником, после краткой службы в Бахчисарайском резервном батальоне он действительно отправился в Иран, где стал учителем и воспитателем молодого принца Мохаммеда-Али – последнего представителя династии Каджаров. Шапшал, конечно, отличался знанием языков: в совершенстве владел родным крымско-татарским, османским, русским, персидским, прекрасно говорил по-арабски и по-французски, немного знал иврит. По-видимому, позже выучил польский и литовский языки. И все равно непросто объяснить этот карьерный скачок в целом обычного мальчика, хоть и с богатыми родственниками.

Есть фотография, где он в персидском мундире генерал-адъютанта!
– Это он уже в Персии себя проявил. Он однозначно имел отношение к российской разведке. Найдено большое количество документов на русском языке о его секретной функции. Есть и воспоминания на английском, где его называют «злым гением» Мохаммеда-Али и секретным агентом российских спецслужб. Но это все косвенные документы. Разгадка кроется в иранских архивах и, возможно, в до сих пор закрытых российских. На пике своей карьеры Шапшал де-факто был правителем при Мохаммеде-Али. А потом он так же внезапно уехал из Ирана. Причем неизвестно, выполнил он задачу или нет. За этим последовало падение Мохаммеда-Али, а с ним и династии Каджаров. В дальнейшем аналогичных карьерных взлетов международного значения у Шапшала не было.

Все-таки он и в России стал действительным статским советником, встречался с Николаем II. Потом опять внезапно в 1915-м он ушел на духовную работу – стал гахамом, главой Таврического и Одесского караимского духовного управления.
– Для него это было значительное понижение. Во время Первой мировой он переводил для Министерства иностранных дел турецкие документы, консультировал МИД, пару раз встречался с Николаем II. За спиной у него какая-то секретная миссия все же была. Но все же он жил не в столичном Петербурге-Петрограде, а в уездной Евпатории. В столицу и в Турцию наведывался лишь по делам.

В автобиографии он пишет, что после революции симпатизировал советской власти, из-за чего имел проблемы с белыми и вынужден был бежать из Крыма.
­– Шапшал поддержал Февральскую революцию, но не большевиков и советскую власть. Он был достаточно изворотлив, всю жизнь чего-то придумывал, постоянно искажал. Эта биография написана, когда он уже стал советским гражданином. А так Шапшал совершенно нормально себя чувствовал в белой Евпатории и бежал, когда туда пришла советская власть. Константинополь, а не Париж он выбрал, потому что чувствовал там себя «своим». Турецким владел как родным, была караимская община, близко от России, в конце концов. Но работал он там непрезентабельно – переводчиком в русско-грузинском банке. Из Стамбула он совершил в 1921 году поездку по святым местам в Иерусалим, после чего присоединил к своему имени титул «хаджи», то есть «паломник». Жена его Вера Эгиз работала в Турции по специальности – офтальмологом.

Она, кстати, судя по всему, была очень нетипичной для караимов.
– Потрясающий человек, она была первой женщиной, закончившей Бернский университет по специальности офтальмолог. Они поженились, а потом Вера Эгиз от него ушла. В караимской традиции это практически невозможно. Она ушла от него, не расторгнув брака, и жила со знаменитым политиком, другом отца и сына Набоковых, главой крымского правительства Соломоном Крымом. В 1920 году она, впрочем, вернулась к Шапшалу – потом они вместе были уже до самого конца. Вера всю жизнь помогала мужу, в том числе и с немецкими переводами. Кстати, она была на два года старше Шапшала, что тоже крайне нетипично для караимской традиции, согласно которой муж должен быть значительно старше жены.

Из Турции Шапшал двинул в Польшу?
– Супруги Шапшал жили в Константинополе, видимо, не очень хорошо. И когда в 1927 году Шапшалу поступило предложение переехать в Польшу и занять должность главы тамошней караимской общины с хорошей зарплатой, он его с радостью принял. Община была на хорошем счету у польского правительства.

Но с приходом советской власти в 1940 году он отказался от должности гахама, встав «на путь советского ученого». Как это понимать? Сегодня ты – религиозный лидер, но приходит советская власть, тебя почему-то не трогает, и ты раз – «а теперь я ученый». Он вообще был религиозным человеком или нет?
– А что ему оставалось делать?! Шапшал отличался потрясающим умением подстраиваться под политическую ситуацию. В царской России он был ярым монархистом и другом Николая II, на волне 1917 года переметнулся на сторону Временного правительства, в Иране как рыба в воде ощущал себя среди персов-мусульман, в Константинополе – среди турок. Он отличался фантастическим умением мимикрировать в любых обстоятельствах. Он был абсолютно светским человеком. Если ты гахам и верующий караим, то ты не будешь есть мясо, когда приглашают на прием. Только мясо, полученное в соответствии с караимским вариантом кашрута. Он этого совершенно не соблюдал, праздники тоже не особо. Только в Польше, наверное – напоказ, когда был духовным главой.

В 1941 году он спокойно сотрудничал с немцами. Известно, что во многом его усилиями караимы избежали Холокоста.
– А вот тут я выступлю с одной сенсацией, о которой еще не говорил публично. Шапшал не просто общался с нацистами, которые с ним чаи гоняли, он официально занимал должность сотрудника айнзатцштаба Альфреда Розенберга. Другое дело, что будучи специалистом по караимскому вопросу, он не делал там ничего особо плохого. Караимы жили в Литве и Польше, в Крыму, в Киеве и Одессе. И даже в Югославии было несколько семей. Вот немцы и решили назначить его специалистом по караимскому вопросу. Шапшалу посылали запросы, он на них отвечал так, что караимов признали неевреями и не стали расстреливать. Конечно, он был не единственным, кто спас караимов, но одним из самых главных. Но были и негативные моменты. Масса евреев, узнав, что караимов не убивают, пытались сказаться караимами. И когда нацисты ловили таких псевдокараимов, то Шапшалу отсылали на сверку документы: является ли такой-то членом общины. И мы знаем, что Шапшал, по крайней мере, в двух случаях ответил негативно.

Были и позитивные ответы?
– Есть такой еврейский исследователь Адам Фростих, вот он говорил, что Шапшал его спас, засвидетельствовав перед нацистами его якобы караимское происхождение. Кроме того, во время войны Шапшал спас многие еврейские предметы, книги, которые потом передал в музей уже в советском Вильнюсе.

Кстати, точку зрения, что караимы – это не евреи, он ведь задолго до прихода нацистов отстаивал?
– С 1915 года, да, как только возглавил Таврическую караимскую общину. Да и в 1896 году, в своей первой крупной публикации – брошюрке о Чуфут-Кале – он уже осторожно говорил, что караимы – потомки хазар.

Был ли ему присущ антисемитизм?
– Он точно евреев недолюбливал, в основном за то, что они говорили про караимов: «те же евреи, но не верят в Талмуд». Такая позиция всегда вызывала у него раздражение. В итоге он начал лоббировать хазарскую теорию происхождения евреев с такой силой, что заставил всю восточноевропейскую караимскую общину в нее поверить. По-видимому, решил, что от евреев «надо уходить в сторону», что сходство с еврейской традицией – угроза для караимской общины. Что будет двойное налогообложение или новая черта оседлости. Особенно это стало очевидно в Польше, которая в те годы проводила жутко антисемитскую политику. Он посмотрел на это как прагматик и понял, что надо размежеваться. Но еще я думаю, что как ученый он уверовал в собственную «хазарскую теорию». Вне всякого сомнения, он был уверен, что караимы – потомки хазар. Правда, для доказательства он «с кровью» выдирал цитаты. Или, например, не любил исследователя Авраама Фирковича, который полагал, что караимы семитского происхождения. Шапшал никогда не ссылался на него в своих трудах. То есть он точно знал, что что-то недоговаривает, а что-то – точно фальсифицирует.

Например?
– Самая известная его фальсификация – «липовый документ» о пребывании Тимоша Хмельницкого, сына Богдана Хмельницкого, в Чуфут-Кале в Крыму. Это была фальшивка от начала до конца, опубликованная им в журнале «Вопросы истории».

Почему Шапшал не пострадал после войны как пособник нацистов?
– Опять загадка. Его и за это могли посадить, и за то, что религиозным деятелем был, и за то, что с Николаем II общался, и за то, что дома богатые коллекции хранил. За ним следили органы, но не посадили. Либо в Польше он начал тайно работать на советскую власть, став уже ее агентом, либо имел заступников в международном научном мире, у которых был и политический вес.

Одно другому не противоречит. Шапшал ведь в СССР дружил с известным советским разведчиком Иосифом Григулевичем. Тот тоже был караимом, но их ведь не только, наверное, происхождение объединяло?
– Тут мы можем только строить догадки до появления соответствующих рассекреченных документов. Любопытно, что Шапшал довольно быстро получил степень доктора филологических наук в Вильнюсе и спокойно работал старшим научным сотрудником Вильнюсского музея. В советское время, чтобы защититься, нужно было соблюсти огромное количество формальных требований – как минимум, написать монументальную докторскую работу. У него же не было даже кандидатской. Шапшал соврал, что у него была докторская степень в польское время во Львовском университете. Это однозначно неправда. В его архиве, который я перелопатил, нет ни намека, что он защищался во Львове. Но никто не стал проверять наличие соответствующих документов. Шапшал получил докторскую степень, необходимую для поступления на работу с более-менее приличной зарплатой. С деньгами в послевоенные годы у него, судя по всему, было достаточно худо.

Он сохранял связь с общиной в советское время?
– Де-юре он отказался от звания гахама, а де-факто его все считали главой общины. К нему приезжали постоянно, писали. Он, кстати, планировал эмигрировать в Польшу, потому что многим караимам, как бывшим польским гражданам, можно было уехать официально. Несколько семей караимов через Польшу поехали в Израиль, но эту информацию польские караимы скрывают – не хотят иметь никакой связи с евреями. Но Шапшала, видимо, в Польшу не отпустили советские власти.

Кем Шапшал остался в истории?
– Для караимов послевоенной Восточной Европы Шапшал – это их «всё», фигура номер один, величайший ученый, создавший тюркскую караимскую идентичность. Другое дело, что уже в наши дни в Крыму, в Евпатории и Феодосии, многие караимы стали учить иврит, сделали обрезание, начали понимать, что Шапшал говорил что-то неправильно. Научное его наследие, конечно, неоднозначно. Он написал прекрасные работы по иранскому Азербайджану, лингвистике, языкам иранских тюрков, о сказках крымчаков. Это интересные работы, и если их издать и перевести, то они будут значимы и по сей день. Но его работы о караимах – что они молились Тенгри, дубам и так далее, они псевдонаучны.

Чарли хоть и проучился в средней школе лишь год, еженедельно ходил в публичную библиотеку. Брал он с собой и Джанет, приучив в итоге дочь к чтению. Книги были, однако, не единственной ее страстью – привлекательная брюнетка занималась плаванием, конькобежным спортом и верховой ездой, а старшеклассницей записалась на курсы пилотов – узнав об этом, родители пришли в ужас.

По окончании школы мисс Розенберг поступила в университет, где изучала физику и бактериологию, а также все больше симпатизировала радикально левым идеям. С началом Второй мировой девушка записалась в Школу медсестер, а вскоре на одной из вечеринок встретила красивого студента-стоматолога из Северо-Западного университета. Это был Чедди Джаган из Британской Гвианы – потомок эмигрантов из Индии, работавших на плантациях сахарного тростника. Когда молодые люди решили пожениться, отец Джанет пригрозил пристрелить жениха, а бабушку Розу едва не хватил удар. Тем не менее в августе 1943-го пара зарегистрировала брак в мэрии Чикаго, и молодой муж вернулся на родину – подготовить родственников к приезду белой супруги. Через три месяца за ним последовала Джанет, прихватив в колонию несколько книг из серии «Малая ленинская библиотека».

Чарли Розенберг прекратил общение с дочерью, будучи уверен, что та вернется через год. Они помирились лишь после рождения первого ребенка Джанет, но больше никогда не виделись. Дочь писала родителям каждую неделю – с матерью эта переписка длилась более 40 лет. Когда любимый дедушка Джанет овдовел, она предложила ему переехать в Гайану и жить с ней, но Адольфу было уже за 90, и родные решили, что подобный переезд – не для него.

Переехав в Британскую Гвиану, Чедди открыл в Джорджтауне кабинет – Джанет ему ассистировала. Медсестрой она проработала десять лет, но параллельно включилась в политическую борьбу. Вместе с мужем она выступила соучредителем партии PAC и редактировала партийный бюллетень. Супруги баллотировались в 1947-м в Законодательное собрание Британской Гвианы, но депутатом стал лишь Чедди. Впрочем, местный пролетариат и сельскохозяйственные рабочие быстро признали в белой еврейке свою, называя Джанет «голубоглазой боуджи», то есть сестрой. Она помогала им продержаться во время забастовок, участвовала в маршах протестов, а в 1950-м стала первой женщиной, избранной в городской совет Джорджтауна. В том же году чета Джаган и афрогайанец Форбс Бёрнем учредили Народную прогрессивную партию, НПП – по сути, первую массовую политическую силу в колонии.

В программе партии значились национальный суверенитет, необходимость аграрной реформы и введение всеобщего избирательного права. Конечной целью провозглашалось построение социалистического общества. Джанет стала первым генеральным секретарем НПП и занимала этот пост в течение двух десятилетий. «Мы с Чедди всегда верили в социализм, – признавалась она в одном из интервью. – Для нас это означало избавление от гнета, возможность для бедняка выбраться из нищеты и насладиться плодами своей страны».

В 1953 году в Британской Гвиане прошли первые всеобщие выборы –Чедди был избран главным министром, а Джанет назначили заместителем спикера Законодательного собрания. Впервые в истории колонии женщина заняла столь высокий пост. Социалистическая программа и марксистская ориентация местных лидеров не на шутку встревожили Лондон. Через 133 дня британцы распустили правительство Джагана, приостановили действие Конституции, а Черчилль направил к берегам Гвианы морских пехотинцев.

В 1954-м Чедди арестовали на полгода за коммунистическую деятельность. А в день его освобождения задержали Джанет – ей вменили участие в индуистской религиозной церемонии, приравняв это к политическому митингу. Пять месяцев женщина провела в тюрьме по обвинению в гражданском неповиновении, а потом в течение двух лет была вынуждена ежедневно отмечаться в полицейском участке. Она даже не смогла проститься с умирающим в Чикаго отцом – тот скончался в 1957-м.

После отставки Черчилля Лондон ослабил вожжи – и на следующих выборах Народная прогрессивная партия вновь одержала победу. Чедди занял кресло министра торговли и промышленности, а Джанет возглавила Министерство труда, здравоохранения и жилищного строительства. В этом качестве она открывала новые медицинские центры, оптимизировала трудовое законодательство и внедряла программы социального обеспечения. Все это Джанет успешно совмещала с воспитанием троих детей и обязанностями генерального секретаря правящей партии.

В 1961-м НПП снова сформировала правительство: Чедди стал премьер-министром, а его жена – главой МВД. Новый президент США Джон Кеннеди заволновался – он опасался, что пара превратит Британскую Гвиану во второй – после Кубы – коммунистический плацдарм в Западном полушарии. В 1963 году журнал Time назвал Джанет самой противоречивой женщиной-политиком Южной Америки. А еще – убежденной марксисткой, «мозгом и костяком» правительства ее мужа. Появились даже абсолютно беспочвенные слухи о ее родственных связях с Юлиусом и Этель Розенберг, казненными в 1953-м на электрическом стуле за шпионаж в пользу СССР.

В 1961 году Чедди посетил Израиль, активно развивавший тогда отношения со странами третьего мира. В альбоме у Джанет сохранилось фото почетного караула ЦАХАЛа, встречавшего премьера далекой Гвианы, еще не освободившейся от колониальной опеки. Фото это, по свидетельству близких к Джанет людей, было ей особенно дорого. Политик не раз признавалась, что еврейское происхождение пробудило в ней интерес к аутсайдерам, она хорошо помнила, как ее отец в поисках работы был вынужден сменить фамилию на Робертс. Кстати, симпатии тогдашнего министра иностранных дел Голды Меир к новым лидерам Гвианы не остались незамеченными по ту сторону океана. Госдеп США тут же предупредил, что может счесть Израиль страной, укрепляющей коммунистический режим.

Тогда же правительство Джагана установило теплые отношения с Островом свободы – президент Национального банка Кубы Че Гевара предложил самоуправляемой территории займы и оборудование. Тем временем в Гвиане обострились отношения между этническими группами: выходцами из Восточной Индии, с одной стороны, и потомками африканских рабов – с другой. Бывший соратник Форбс Бёрнем вдруг стал главным политическим оппонентом Джаганов.

После очередных выборов Джагану не удалось сформировать коалицию, и супруги ушли в оппозицию на долгие 28 лет. Джанет времени зря не теряла: в 1970-м она стала одним из соучредителей и первым президентом Союза журналистов страны и почти четверть века редактировала газету Mirror – официальный орган своей партии. Она также четырежды избиралась в парламент уже независимой страны, которая стала называться уже Гайаной, и провела в Национальной ассамблее 46 лет – абсолютный рекорд.

Все это время президент Форбс Бёрнем, опирающийся на афрогайанцев, вел страну по пути социализма, ориентируясь на Кубу и провозгласив Гайану «кооперативной республикой». Результаты не заставили ждать – к началу 1980-х до половины сограждан покинули родину, оставшиеся стояли в очередях за рисом, сахаром, маслом и керосином. Политический процесс превратился в фарс: партия Бёрнема подчинила себе всё.

Первые свободные и признанные мировым сообществом президентские выборы прошли в Гайане в 1992 году. Победу на них одержал ветеран движения за независимость Чедди Джаган. Так Джанет стала первой леди и ненадолго послом Гайаны в ООН.

Несмотря на марксистскую риторику, новый президент был прагматиком и стимулировал свободный рынок, добившись в первой половине 1990-х стремительного экономического роста. Джанет вполне разделяла это отступление от идеологических догм. «Столкнувшись с реальностью, мы решили, что наша задача – строить национальное государство, основанное на демократии и улучшении жизни людей», – подчеркивала она. В эти годы бабушка-политик в перерывах между парламентской работой и обязанностями первой леди написала пять детских книг, а также инициировала создание в Джорджтауне Национальной художественной галереи.

Ее муж скончался в 1997 году после перенесенного инфаркта – пара прожила вместе 55 счастливых лет. Две недели спустя вдова покойного главы государства была приведена к присяге в качестве премьер-министра, а через полгода 77-летнюю Джанет избрали президентом и главнокомандующим Гайаны. Она стала третьей в мире еврейкой – лидером независимой страны, оказавшись в компании Голды Меир и президента Швейцарии Рут Дрейфус. В 1997-м ЮНЕСКО удостоила Джанет Золотой медали имени Ганди за деятельность по укреплению мира, демократии и борьбу за права женщин.

Президентство ее не было легким и сопровождалось политическими волнениями и длительной забастовкой работников государственного сектора. В июле 1999 года Джаган госпитализировали с жалобами на боли в груди. Врачи диагностировали легкий сердечный приступ, и вскоре президент подала в отставку, заявив, что здоровье не позволяет ей осуществлять «энергичное, сильное руководство».

Несмотря на возраст и букет заболеваний, Джанет оставалась активным членом Исполкома Народной прогрессивной партии, а в 88 лет заняла второе место на выборах в ЦК. Многие в Гайане считают эту уроженку Чикаго, внучку эмигрантов из Европы матерью нации. Джанет скончалась в 2009 году, оставив по себе добрую память. Полвека в большой политике почти не отразились на ее имидже – ни кортежей, ни дорогих нарядов, разве что цвет кожи выделял ее из толпы.

Гайана – по-прежнему бедная страна, где ВВП на душу населения не дотягивает до пяти тысяч долларов. Правда, несколько лет назад на прибрежном шельфе было открыто крупное нефтяное месторождение, что, по прогнозам МВФ, должно стимулировать рекордный рост ВВП. Тогда, возможно, сбудется мечта Джанет о временах, когда каждый гайанец сможет «насладиться плодами своей страны».