В Москве открывается выставка Оскара Рабина

Сегодня в Музее личных коллекций, филиале ГМИИ имени Пушкина, открывается первая в Москве выставка Оскара Рабина, его жены Валентины Кропивницкой и их сына Александра Рабина, проведенная при поддержке Общества поощрения художеств, сообщает "Коммерсант".

В экспозиции объединены ранние работы художников и то, что было сделано после эмиграции во Францию в 1978 году.

Династическая выставка получилась с патриархальным уклоном. Десяток меланхолических, рисованных карандашом пейзажей с сюрреальной флорой и фауной Валентины Кропивницкой. Десяток туманно-призрачных пейзажей рано ушедшего из жизни Александра Рабина – меланхолию и сюрреализм он унаследовал от матери. И около сорока картина самого Оскара Рабина, начиная с раннего, 1958 года, брутального, еще довольно светлого по колориту экспрессионистского "Вертолета" и заканчивая картиной-триптихом "Паспорт", написанной прямо к выставке в этом году.

В этом автобиографическом коллаже в характерный рабинский мрачный пейзаж тремя живописными иконками как бы вмонтированы три паспорта – аннулированный старый советский, французский и новый российский, с помпой выданный бывшим политэмигрантам в 2006 году. Однако за главой семейства не просто численный перевес.

Оскар Рабин – фигура в истории "другого искусства" ключевая, со всеми положенными романтическими атрибутами. Это рабинский барак в подмосковном Лианозове в конце 1950-х стал главным идеологическим центром московского андерграунда. Лианозовский круг практически в полном составе состоял с Рабиным в родственных или близко-дружественных отношениях, благо вдохновитель этого круга поэт-художник Евгений Кропивницкий, наставник поэтов Игоря Холина, Генриха Сапгира и Всеволода Некрасова, приходился ему не только учителем (еще по районному дому пионеров), но и тестем. Это Рабину с середины 1960-х с завидной регулярностью посвящались задорные фельетоны-доносы в изданиях ранга "Советской культуры": "Живет в Лианозове, под Москвой, художник Оскар Рабин. Смутный, неврастенический, перепутанный мирок встает в холстах художника..." и так далее. Это он в порыве совсем не "неврастенической" храбрости повис на ноже бульдозера, защищая свои картины,– и стал героем всех репортажей иностранных корреспондентов о том, как советская власть буквально давила художников на "бульдозерной выставке" в Беляеве в 1974-м. Наконец, это Рабина, чьи работы, нелегально переправленные на Запад, кочевали с выставки на выставку по всей Европе, Америке и даже Японии, в 1978-м (в тот же год, что и Мстислава Ростроповича с Галиной Вишневской) указом президиума Верховного совета СССР лишили советского гражданства.

Культ личности и искусства Оскара Рабина был в андерграундной среде где-то до конца перестройки непререкаем. А потом, как водится, начались разоблачения. Причем главное обвинение, как ни забавно, буквально совпадало с тем, что высказывалось парой десятилетий ранее в "Советской культуре": работал на Запад. Дескать, выполнял политический "антизаказ", слишком сосредотачивался на социальном в ущерб художественному и, вообще, мыслил довольно прямолинейно и примитивно. Не концептуально – в категориях живописи. Писал картины. Слишком черные. Может быть, поэтому эта персональная выставка Оскара Рабина и художников его семьи в Москве, их родном городе, первая, а в России – всего вторая (в 1993 году персоналка Рабина и Кропивницкой прошла в Русском музее в Петербурге).

На пресс-конференции перед открытием выставки классик концептуализма Эрик Булатов говорил, что Рабину удалось "найти образ нашего времени и выразить его – назвать по имени". Этот раз и навсегда найденный образ не менялся и в живописи парижского периода, где ларьки букинистов на берегу Сены выглядят теми же бараками, а привокзальные шалманы всего лишь сменили язык вывесок на французский. Этой верностью себе Оскар Рабин напоминает другого рыцаря картины из московских нонконформистов, своего сверстника, также оказавшегося во Франции в 1978-м,– Михаила Рогинского. Только у Рогинского это остановившееся советское время было какой-то сизо-серой тональности. Колорит Оскара Рабина, конечно, мрачнее. Но ведь странно требовать от живописи, вышедшей из барачного подполья, радужных тонов.