В Москве состоялись похороны знаменитого скульптора Лазаря Гадаева

Вчера на Троекуровском кладбище Москвы похоронили одного из лучших скульпторов России, совсем недавно отметившего 70-летие, пишет газета "Время новостей".

Родившийся в Осетии, в 1966 году окончивший Суриковский художественный институт, сразу принятый в Союз художников, он всегда помнил о камнях родных гор, об отце, не вернувшемся с войны. Людей из родного села Сурх-Дигора он сделал героями своего творчества, в котором говорил о главном и вечном — любви, горе и сострадании, о гармонии человека и природы, о противостоянии суетному и сиюминутному. Говорил без лишних слов, без мелочных деталей и велеречивости. Зато с мягким юмором, иронией, мудростью и не показным лиризмом. Произведения Гадаева, который виртуозно работал с деревом, керамикой и металлом, сохраняя при этом воспоминания о шероховатом и теплом камне, своем любимом материале, — квинтэссенция самого понятия «пластика». Эти работы вызывают ассоциации с греческой архаикой, скульптурой Древнего Востока и раннего Возрождения, но вместе с тем уверенно продолжают линию классического модернизма.

Оставаясь самим собой, никому не подражая, он сумел совместить народные предания и библейские мифы с самоощущением интеллигента конца ХХ века — сомневающегося, порой страдающего, но не теряющего внутреннего стержня. Сам Лазарь Гадаев всегда был олицетворением достоинства и надежности: и в застойные годы, и в постперестроечное время, когда многие художники заметались в суматошных поисках новых ориентиров. Авторитет его оставался безусловен, а высокая стройная фигура и спокойный, доброжелательный взгляд казались воплощением красоты и благородства среди утратившей идеалы современности.

Немногие знают, что Лазарь Гадаев был и хранителем исчезающей письменности: писал стихи, рассказы на дигорском наречии осетинского языка. Так что интерес к Мандельштаму, Бродскому или литераторам Северного Кавказа (Георгию Малиеву во Владикавказе и Темботу Керашеву в Майкопе) не заказной. Лучшее доказательство — маленький бронзовый Пушкин в садике журнала «Наше наследие» в Неопалимовском переулке, совершенно не похожий на глянцевый стереотип «солнца русской поэзии», но полный истинного трагизма и пушкинского духа.