Скромное обаяние Меера Аксельрода

23.04.2001

-...Я помню то ясное солнечное утро, когда я увидела несколько людей с очень странной поклажей: какие-то свертки не как у людей, какие-то чемоданы, сами тоже не как люди, какой-то один светлый, кудрявый с синими глазами, а когда присмотришься — они не синие, а серые, но полны добра, струятся расположением к тебе...

Портрет жены, 1967

Так говорила некая Шира Кушнир — будущая жена одного из этих "странных" людей — художника Горшмана. Среди них был и Меер Моисеевич Аксельрод.

1916 год, Тамбов. В окрестностях города свирепствовали бандиты. Мееру уже 14 лет, он только-только увлекся рисованием, и начал писать пейзаж на опушке леса. Внезапно за спиной вырос человек с ружьем: "Ты что тут делаешь?" — "Рисую", — растерянно ответил подросток. Этот простодушный ответ поверг бандита в такое замешательство, что он не тронул парнишку.

Это вот обескураживающее "рисую" не раз помогало мастеру устоять и в последующие неласковые годы.

Художник в мире, мир в художнике, мир художника...

Через всю жизнь пронес Меер Моисеевич непосредственность, доброту и предельную искренность. Очень какой-то доверчивый художник. Если пейзаж, то всегда мягкий, лиричный. Нет сюжета (и в этом смысле нет действия), но есть бытие. Практически отсутствуют бытовые жанровые сценки с подробностями, с мелкой проработкой деталей. Аксельрод не застревает на мелочах — он берет шире. Любая сценка у него — не просто житейский мотив, а что-то вневременное. Фиксация не события, но его сути, явления.

Вечер в Березках, 1968

Он не мажорен, не ярок. Серебристо-жемчужный колорит. Немного сумеречно и поэтому грустно. Но грусть светлая, это его душевная тональность — тихая печаль. Цвет работает на образ, художник мыслит цветом, а не просто заполняет пространство между контурами. Скромные, ненарядные, непритязательные рисунки. Они не останавливают ни виртуозностью, ни тематикой. Они просты и будто бы бедны. Но эта простота вдруг начинает развертывать одну за другой черты редчайшей жизненной насыщенности того, что изображено и как это сделано.

Старики, старухи, нищие, переселенцы, опять старики — образ бездомности, бесприютности витает надо всем.

И как не вяжется творчество художника с безукоризненностью установки: "Выдвижение лозунга социалистического реализма находится в тесной связи с созданием большой композиционной картины, которая бы показала человека в условиях борьбы за социализм".

Слепой, 1928



...Тогда сушили сухари

На приумолкшей Баррикадной,

Где снова кто-то до зари

Исчез из дома безвозвратно.

Когда любая тень страшит

И звук любой в ночи бездонной,

Кисть по утрам в руке дрожит,

Само призванье вне закона...

Он никогда не был в фаворе. Художника критиковали и за "формализм", и за "незавершенность", — а вещи Аксельрода всегда завершены полностью — в этой этюдности присутствует какая-то особая живость и образная законченность.

"Доделать набросок значило его засушить, значило его убить, и художники этому сопротивлялись как могли, и Аксельрод ... сопротивлялся успешно, ему много раз давали понять что честность не всегда самый выгодный способ поведения... Он развивался очень органично...

Минский пейзаж, 1932 В то же время оставался самим собой... и когда искусство ушло не в ту сторону, какая ему была близка и дорога. "Его, как и многих в 30-е годы, переучивали: он был культурным художником — из него пытались сделать некультурного. Это не получилось", — пишет искусствовед Юрий Герчук в недавно вышедшей в Иерусалиме книге Елены Аксельрод о ее отце. Книга за прошедшие с тех пор восемь лет уже стала большой редкостью.

Его близкие вспоминают, что Аксельрод был человеком, очень похожим на свое искусство: у него было такое же тонкое душевное обаяние, такая же милая ироничность. Вот только один такой "милый ироничный" случай, рассказанный знакомым художника: "Однажды, показывая свои работы, Меер рассказал, как однажды делал свой этюд неподалеку от синагоги. Мимо пробежал маленький еврей в засученных штанах. Он бросил взгляд на художника, на его работу, уронил тихое "ой!" и быстро убежал. Час спустя прохожий появляется снова, он долго всматривался в работу Меера, ходил вокруг и потом тихонько исчез. "До сих пор не могу себе простить, что я его не задержал, не поговорил с ним", — грустно сказал Аксельрод.

Художник Аксельрод оперировал теми же образами, что и Шагал, и даже невольно напрашивается сравнение. Но дотягивает ли до мэтра? А сравнивать и не надо. Мир Шагала — это мир Шагала; мир Аксельрода — это мир Аксельрода. И не надо путать эти две большие разницы. Особенностью Аксельрода можно считать то, что он не подпал под влияние никаких "-измов". Художник не разделял ни концепцию кубизма, ни экспрессионизма, ни супрематизма, а как это было в духе времени, как модно! ...Под идеологию социализма он тоже не подходил. А дело все в том, что Аксельрод всю жизнь разделял только одну концепцию — свою. Не случайно Арсений Тарковский сказал о нем, что это прекрасный пример того, как выгодно быть честным и чистым человеком.

Женский портрет, 1931

...Спокоен и незрим

Неукротимый дух.

Ты именем своим

Не будоражишь слух.

Где поношенья свист?

Где счеты на торгу?

Ты прошлогодний лист,

Затерянный в снегу.

Ты бросить кисть не смог,

Перед холстом уснул.

И знает только Б-г,

Что он в тебя вдохнул.

Материал подготовила

Ната ГОЛЬДИНА