Интервью

Раиса Задера

«Еврейская девочка вся в крови»

22.06.2018

Ей исполнилось шесть, когда ее повели на расстрел. Выжив, она выбралась из-под мертвых тел и, окровавленная, побежала по улицам занятого немцами города. В интервью Jewish.ru Раиса Задера рассказала, как начиналась война и почему она до сих пор ищет своего спасителя Павла Натарова.

Вы помните, как началась война?
Мне было пять лет, я жила в городке Середина-Буда Сумской области – с родителями и старенькой, больной бабушкой. Папа Лев Соломонович работал бухгалтером, мама Адель Ильинична – фотографом. Я же ходила в детский садик. Помню воздушную тревогу, бомбежки, но не помню никакой паники или страха. Я ребенком была и не понимала, что такое война. Ну, война и война. Но отчетливо помню разговор с папой. Он позвал меня, объяснил, что его забирают в армию, а мы с мамой и бабушкой должны уехать из города. Еще сказал, что мы должны сложить вещи и закопать их в яме во дворе, чтобы не брать лишнего в дорогу. И куклу, которую мне подарили на день рождения в пять лет, тоже нужно было спрятать в яме. Мы пытались уйти из города пешком, потому что не на чем нам было выехать из Середины-Буды. Шли по полям, лесам. Пришли в какое-то село, но долго оставаться там мы не могли: в доме, где мы жили, было много людей. Пришлось вернуться в Середину-Буду. Дом наш уже был занят немцами. И мы разместились у старичков-евреев. Маму поставили на учет, каждое утро она уходила на работу – чистила улицы. Несколько раз к нам в дом приходили немцы с полицаями, делали обыски. Забирали все, что хотели. Хотя у нас особо забирать было нечего. Нас во время этих обысков просто ставили к стенке, и мы стояли. А потом наступил мой день рождения.

Почему вы его запомнили?
– Прямо в 10 утра к нам пришли полицаи, мы даже не успели поесть. Нам приказали одеться и выходить на улицу. Без вещей. Привели в полицию. Это было здание из красного кирпича. Переписали. Я тогда обратила внимание на человека в синем костюме – крупный такой, сидел и смотрел на всех. Нас отвели в камеру. Там было очень много людей. Не помню, чтобы мы что-то ели, мы же ничего не взяли с собой. К вечеру камера стала пустеть. Людей куда-то уводили. Нас оставалось человек 10–15. Пришли и за нами, привели в заброшенный сад, а там на снегу – тела мертвых людей. Нам приказали лечь. Мама взяла меня за руку, кто-то сказал целиться в голову, а дальше – выстрелы. Меня даже не ранили. Может, шапка с меховой опушкой спасла. Вот только моя рука, которую держала мама у себя под грудью, была вся в крови. И одежда.

Я подняла голову маме, потом бабушке, поговорила с ними вполголоса. Потом точно помню, что сказала: «Раз вы мне не отвечаете, я пойду». Если бы я бросилась на маму и начала кричать, звать на помощь, меня бы никто не спас. Я же поднялась и побежала на огоньки, утопая в глубоком снегу. В летних ботиночках, которые к тому же были мне малы. А на улице было очень холодно. Я понимала, что мне нужно спасаться. Я стучала в дома людей, но меня не пускали. Еще бы – еврейская девочка, вся в крови. Уже после войны эти люди просили прощения у моей тети. Когда я – совсем без сил – толкнула дверь одного из домов, она вдруг открылась, и я увидела того самого человека из полиции, в синем костюме. Рядом с ним был мужчина в накинутой на плечи серой шинели. Я остолбенела. Человек в синей шинели позвал хозяйку дома. Попросил взять меня и помыть. А у хозяйки было своих трое или четверо детей.

Что было потом? Вы остались в этом доме?
Да, осталась, но сколько я там пробыла, не помню. Помню, что у меня отнялись ноги, и я какое-то время не могла ходить. Меня носили на руках. Помню, что хозяйка пекла блины. Меня ни о чем не расспрашивали. Может быть, это им Павел Натаров запретил, тот самый человек в синем костюме. Как я потом поняла, он снимал в этом доме комнату. Однажды Павел взял меня за руку и привел в дом своей будущей жены – Марии Жидковой. В этой семье я прожила до 1943 года. Своего имени я после расстрела не помнила. Меня стали называть Юлей, Юлей Натаровой. Потом я – не помню почему – стала Ниной.

В 1943 году – перед приходом советских войск – Павла арестовали немцы. А Мария сказала, чтобы я бежала к партизанам, которые в это время были в нашем городе. И я побежала. Началась бомбежка. Какая-то женщина схватила меня и затащила в подвал своего дома. Раздался взрыв, прямо на ступеньках, но никого не ранило. Когда все стихло, женщина обняла меня за ноги и заплакала. «Тебя Бог спас, и мы с тобой остались живы», – сказала она. С ней мальчик тогда был, ее сын. Какое-то время я была в партизанском отряде. Жили в землянках. Мы рыли мерзлую картошку на полях, делали оладьи и ели.

Кто-то из ваших родных выжил во время войны?
– Сейчас расскажу. Из партизанского отряда попала я в детприемник в Орле. Там были шикарные условия. Нас одели, помыли, подстригли, накормили и стали распределять по детдомам. Оказалась я сначала в Нижнем Ворголе Липецкой области. Красивое такое место в лесу. Там было очень хорошо. Потом меня перевели в Задонск. Детдом находился в старом монастыре. Было и голодно, и холодно. Помню, я все время мерзла, не хотела вставать, не хотела идти в школу. Врач пытался меня поднять. А потом он обнаружил у меня в легких очаги и отправил в противотуберкулезный санаторий в Елец. Вот там моя эпопея и закончилась. Там меня нашла тетя – Клара Рымалова, старшая сестра моей мамы.

Спустя годы она расскажет, как искала меня везде. Ездила в Середину-Буду после освобождения города. Писала в разные организации. Связалась с мамой командира партизанского отряда. Потом приехала в Орел и пошла в управление детскими домами. В это время туда совершенно случайно приехали воспитатели из нашего детдома. Она им показала мою фотографию, которую ей прислала мама еще до войны: «Нет у вас такой девочки?» Есть, говорят, похожая девочка, но зовут ее Нина Натарова. И вот тетя приезжает ко мне, показывает фотографии папы и мамы. Я никого не узнаю. Тогда она достает еще одну фотографию, и я говорю: «А это дядя Иосиф!» Мы к нему перед войной в Полтаву в гости ездили. Внешность у него была своеобразная. Наверное, потому и запомнила его. «Так ты же Агранович! Ты же Рая!» – сказала мне тетя. Всю жизнь потом я тетю свою называла мамой.

А папа вернулся с фронта?
С тетей и ее мужем, который работал мастером на железной дороге, мы жили на станции Штеровка Луганской области. Там папа нас и нашел. В августе 1945 года. Помню, стоял на перроне – с вещмешком, набитым сухарями. Ни с кем спутать его было нельзя. Он был один. В военной форме. Я подбежала и бросилась к нему на шею. В Штеровке ему работать было негде, поэтому он уехал в Красный Луч. Меня к себе он забрал уже в 1946 году. В 1948 году папа женился на чудесной женщине Дине Семеновне. Я называла ее мамой, как и мою тетю. Третьей мамой для меня стала моя свекровь – Александра Васильевна Задера. Чудесный, изумительный человек. И она, и свекр меня очень любили. У нас была взаимная привязанность. И мы поддерживали дружеские отношения до самой их смерти. Так в моей жизни получилось, что не стало моей мамы, а взамен мне «дали» трех – тех, кого я называла мамами: тетю, вторую жену отца и свекровь.

Папа, пока был жив, никогда не говорил со мной о войне, не спрашивал, что произошло 16 ноября 1941 года в Середине-Буде, как погибли мои мама и бабушка. День рождения мне много лет отмечали 7 ноября. Это был выходной, праздник. Гостей никогда не приглашали, была только семья. В Красном Луче я 37 лет проработала в санэпидстанции, была заведующей санитарно-гигиенической лабораторией. Последние 20 лет я живу в Израиле, в городе Реховот. У меня есть дочь, двое внуков и шесть правнуков. О войне я вспоминаю, только когда меня просят. Вспоминаю хорошее – тех, кто помогал, кто спасал. Все эти годы мне хотелось узнать, кем был на самом деле Павел Натаров и что с ним случилось. Удалось ли ему бежать от немцев или нет? Кто-то говорил, что он ушел с советскими войсками. Это важно для меня, потому что этот человек спас мне жизнь.

Елена Сергеева

Комментарии

Самое читаемое

Хроники

Казни ради

Трупы повешенных были сожжены. Прах передали двум агентам госбезопасности. На зимней дороге в пригороде Праги их машина забуксовала. Прах высыпали под колеса, чтобы ехать дальше...

Общество

Еврейка из прошлого

«Муж умирал, и я сказала: “Можно ли мне обнять тебя, хотя я нечиста?” (ибо у меня были месячные, и я не смела коснуться его). Он ответил: “Упаси Б-же, детка, подождем еще немного, и ты очистишься”. Увы, когда это произошло, было уже поздно!»...

Литература

Близнецы в зверинце

Ева начала процесс по сбору свидетельских показаний бывших врачей Освенцима, а потом сообщила, что прощает их, в том числе и доктора Менгеле. Сама власть прощать, по словам Евы Мозес-Кор, делала её сильнее её мучителей, и только прощение помогло ей отрешиться от тягостных воспоминаний,...