Сохатый нянь

«Радионяня» виртуозно крыла трехэтажным матом. Как Лев Шимелов учил детей русскому языку, а актёров – шуткам.

В конце апреля интерес к старым выпускам «Радионяни» подскочил почти в десять раз. Тысячи людей по всему миру одновременно начали искать в сети голос человека, который когда-то научил их не путать «тся» и «ться», писать «жи» и «ши» и всегда говорить «спасибо» в гостях. К сожалению, этот всплеск не был случайной модой на ретро – так мир прощался со Львом Павловичем Шимеловым, тем самым «Левой», который через свои комичные ошибки учил нас не бояться собственных промахов.

Он родился в 1930 году в Баку, но уже в 1937-м мир ребенка рухнул: отца репрессировали и расстреляли. Эта семейная трагедия с ранних лет научила Льва осторожности и закрытости. Но именно тогда проявился защитный механизм – артистизм и юмор. Еще в школе он осознал: за маской комика легче всего спрятать любую тревогу. После школы Шимелов поступил на физмат Азербайджанского госуниверситета. Именно там, на студенческих капустниках, где ценились острая мысль и филигранная ирония, его талант окончательно окреп. Ну, а дар звукоимитатора превратил взвезду вуза.

Студенты обожали его розыгрыши. Представьте: идет лекция по теоретической механике, в аудитории полная тишина, профессор чертит на доске бесконечные формулы. И вдруг отчетливо раздается треск и свист уходящей волны, будто в аудитории включили неисправный радиоприемник. Все начинают озираться в поисках транзистора, а Лева сидит с каменным лицом, едва заметно шевеля губами. После его пародий дверные петли в университете проверил едва ли не каждый преподаватель – настолько достоверно Шимелов имитировал их скрип.

Профессоры с улыбкой пересказывали друг другу, как Шимелов, компенсируя «ноль» по билету, наглядно показывал на зачетах физические явления. К примеру, процесс нагревания жидкости он имитировал такой мимикой и звуками, что лаборантки в соседних комнатах бросались выключать плитки с «закипавшим чайником». Уже тогда Шимелов понял: законы термодинамики интересуют его гораздо меньше, чем законы сцены и зрительского смеха.

Первые профессиональные шаги он сделал еще студентом, работая конферансье в джаз-оркестре Исаака Иттенберга. Ныне этот жанр почти забыт, но еще полвека назад зритель шел на концерты во многом ради конферанса – живого общения с залом, импровизации и мгновенной реакции на любую реплику. Удержать внимание публики на трехчасовом концерте – задача для гроссмейстеров сцены. «Бакинский зритель не будет вежливо хлопать из приличия, если не смешно – могут и помидором запустить», – вспоминал Лев Павлович. В него помидоры не летели никогда: любой провал Шимелов умел превратить в триумф.

Однажды на гастролях прямо перед его выходом вышел из строя микрофон. Артист не растерялся: он вышел к рампе и начал объявлять номера, виртуозно имитируя звуки неисправного, «хрипящего» аппарата, перемежая это пантомимой. Зрители были в восторге, решив, что это часть заготовленного шоу. Когда же в середине отделения технику починили, Шимелов с абсолютно серьезным лицом изобразил «испуг» от того, что его голос вдруг стал чистым. Зал взорвался овациями.

Его уникальный стиль – сочетание словесных шуток с богатой мимикой и жестикуляцией – быстро выделил его из толпы классических конферансье в смокингах. В 1965 году его, уже сложившегося мастера, пригласили в Москву, в легендарный Московский мюзик-холл, а затем в Москонцерт. К слову, Лев Павлович очень гордился, что за все время своего творческого пути «палец о палец не ударил, чтобы куда-то перейти». «Я только работал, и все. Меня приглашали. Вот это вот моя гордость – что я сам никуда не лез. И не советую людям этого делать, потому что это не карьера», – говорил он.

Секрет такой популярности был прост: Лев Павлович мастерски брал за основу обыденные жизненные ситуации, знакомые каждому, но подавал их через призму мягкого абсурда. Это делало его юмор удивительно понятным и в то же время интеллектуальным.

Успех на столичных эстрадных площадках стал трамплином к союзной славе. В 1979 году голос Шимелова ворвался в каждый дом – он стал частью легендарной «Радионяни». Сменил в эфире эмигрировавшего Анатолия Лившица – и гармонично влился в дуэт Николая Литвинова и Александра Левенбука. А еще мгновенно стал «своим» для миллионов семей: именно любознательный Лева превращал скучный разбор правил в увлекательную игру. Важно, что Лева никогда не казался глупым – он просто мыслил нестандартно. Чего стоило одно только его утверждение: «Проверочное слово к слову “победа”–“обед”, ведь после каждой победы полагается пир!» Из таких парадоксов рождались эфиры, доказавшие, что обучение может быть не повинностью, а захватывающим приключением, где ошибка – это лишь повод улыбнуться и подумать.

Воспитывая детей, Шимелов не забывал и о «взрослом» зрителе. Вместе с Александром Левенбуком и Юрием Григорьевым он создал программу «Соленый и малосольный анекдот» на тексты Аркадия Хайта. Проект строился на мощном контрасте: три интеллигентных, всеми любимых «воспитателя» выходили к публике и начинали рассказывать дерзкие, порой рискованные истории. Эффект был сродни разорвавшейся бомбе. Шимелов рассказывал, как в Оренбурге после их концерта местная газета вышла со скандальным заголовком: «“Радионяня” ругается матом. Как вам это нравится?». Хотя на самом деле никакого мата со сцены не звучало – Шимелов виртуозно владел методом недосказанности, что зритель сам достраивал в воображении пикантные смыслы и вставлял нужные слова. К примеру, он разыгрывал классический сюжет: муж внезапно возвращается из командировки и застает жену с любовником. Вместо ожидаемой гневной тирады Лев Павлович хватался за воображаемую вазу и, замахиваясь на «предателей», выкрикивал лишь обрывки фраз: «Ах вы... как же так... как вы... вы что же, совсем уже?!» Между этими словами он держал такие мхатовские паузы и так выразительно вращал глазами и шевелил губами, что зал буквально «слышал» весь тот непечатный текст, который должен был прозвучать на самом деле.

Не менее ярким был номер о советском человеке, привыкшем к двум видам колбасы и внезапно попавшем в западный супермаркет. Сюжет был классикой того времени – его так или иначе обыгрывали почти все. Но там, где другие просто высмеивали дефицит, Шимелов создавал психологический портрет. Он описывал витринное изобилие с такими гастрономическими подробностями, что у публики начиналось реальное слюноотделение. Его герой буквально падал в обморок от увиденного, а когда приходил в сознание, выдавал последний «патриотический» козырь: «Ну и что? Ну и пусть! Зато у нас... зато мы... зато мы первые...» Артист обрывал фразу на полуслове, делал паузу и многозначительно указывал пальцем в потолок. Зал взрывался хохотом: все понимали без слов, что речь о ракетах и космосе – единственном аргументе, который оставался у человека перед лицом сорока сортов ветчины.

Параллельно Лев Павлович активно покорял кино и телевидение. В 1974 году он блеснул в музыкальной комедии Владимира Гориккера «Звезда экрана». Роль была небольшой, но запоминающейся: Шимелов сыграл артиста варьете – по сути, самого себя, продемонстрировав безупречную хореографическую подготовку. Через два года последовал фильм-концерт «Ансамбль неудачников». Его также часто приглашали для озвучивания анимационных проектов. Мало кто знает, но именно его комический тембр звучит в музыкальных партиях легендарной «Пластилиновой вороны».

К середине 80-х Шимелов перешел в статус мастера, который «делает» других звезд. В частности, в 1986 году он поставил Ефиму Шифрину его первую сольную программу «Это было вчера».

Шифрин вспоминал Шимелова как «тирана точности»: Лев Павлович мог заставить артиста сорок раз переделывать одну репризу, пока она не начинала звучать «пробросом» – легко и естественно. Его главный постулат гласил: «Реприза не играется». Шимелов был убежден: если актер начинает «хлопотать мордой» в ожидании смеха, шутка мертва. Она должна вылетать как бы случайно, между делом. Этому же «физическому» подходу он учил и актеров театра «Шалом», когда Александр Левенбук пригласил его ставить мюзикл «Моя кошерная леди». Драматические артисты по привычке пытались играть там «высокое искусство», тогда как нужно было просто жить и шутить. Шимелов, для которого это был первый большой опыт в театре, сразу обозначил границы. «Ребята, у вас школа драматическая, а у меня такой школы нет, – говорил он актерам. – Я не буду учить вас играть, этому вы сами можете меня научить. Но я хочу научить вас произносить». Он терпеливо объяснял им свой главный секрет: играть можно все – чувства, трагедию, судьбу, – но репризу играть нельзя. Чтобы сбить сценический пафос и научить их этой легкости, Шимелов применил свой знаменитый метод «психологической дезинфекции» – заставил труппу ругаться матом на репетициях. Артисты краснели и бледнели, а Шимелов, человек безупречной культуры, «поливал» так виртуозно, что билетерши бросали свои места и бежали к дверям зала: «Идемте скорее, там Шимелов дает мастер-класс!» Этот мат не был руганью, это был инструмент раскрепощения. Барьеры пали, и спектакль стал хитом на десятилетия.

Творческое долголетие самого Льва Павловича поражало. Даже в 95 лет он приходил на прогоны своей последней большой работы – постановки «Фаина. Одинокая насмешница» о великой Раневской. Шимелов буквально на слух ловил малейшие сбои в ритме игры, чтобы позже, в гримерке, разобрать их с актерами до мельчайших деталей. Он до последнего оставался верен образу безупречного интеллигентного конферансье. И когда он начинал объяснять, взрослые, состоявшиеся артисты слушали его с открытым ртом и заливались смехом над его шутками – точно так же, как дети, которых он когда-то учил грамматике.