Мой близкий приятель – ныне весьма большой начальник в одном из министерств Израиля, был во второй половине 1980-х годов молодым специалистом, заброшенным с молодой женой по распределению в один из провинциальных советских городов.

И так сложилось, что именно в это время началось его приближение к иудаизму. А еврейская жизнь, как известно, с учётом особенностей женского организма требует от супруги раз в месяц окунаться в микву – специальный ритуальный бассейн. И понятно, что никакой миквы в том городке не было. Так что Ленка – жена моего друга – стала раз в месяц ездить в Москву, до которой было часов десять, а то и больше на поезде.

Вообще-то, согласно еврейской традиции, в такие тайны семейной жизни должны быть посвящены только муж и жена. Но ведь Ленке приходилось для этого ежемесячно отпрашиваться с работы – вот и пришлось по секрету объяснить начальнице, что к чему. Ну а вскоре, как нетрудно догадаться, о её регулярных наездах в Первопрестольную знал уже весь НИИ, в котором она работала. А Москва в те годы была для советского человека главным источником добычи дефицита. И потому Лену начали постоянно останавливать в институтских коридорах с вопросами:
– Ну что, у тебя уже начались? А когда кончатся? А когда поедешь? У меня к тебе просьба: будешь в ГУМе – купи мне чёрные колготки. А в «Елисеевском», если можно, сервелат!

Словом, месячные Ленки перестали быть её личным делом, а стали общей заботой всего НИИ и даже некоторых соседок по дому. Просьб о покупках было много, а отказывать она никогда не умела, поэтому возвращалась из Москвы изрядно нагруженная. К чести коллег, они вместе с мужем встречали её на вокзале и тут же подхватывали чемоданы. А затем всей веселой компанией ехали к ним домой – разбирать покупки, откупоривать бутылки и долго петь под гитару. Пока вдруг не вспоминали, что этих двоих неплохо бы оставить наедине.

Но вот в один из дней сотрудница из соседнего отдела остановила Лену в коридоре и спросила:
– Когда ты в этом месяце собираешься в Москву?
– Да теперь, наверное, уже не скоро! – ответила Лена.
– А что так? Перестали соблюдать ваши еврейские законы?
– Да нет! – рассмеялась Ленка. – Просто я наконец беременна! И теперь не нужно.
– Счастье-то какое! – с нескрываемой грустью сказала сотрудница.

Вспомнилась мне эта история потому, что в ближайшую субботу во всех синагогах наряду с библейской главой «Мецора» будут читать и отрывок «Тазриа», который начинается фактически с этого момента в жизни Ленки.

«Когда женщина зачнёт и родит сына, то нечиста она будет семь дней, как во дни обычного отстранения её. А на 8-й день пусть обрежут крайнюю плоть его. Она же 33 дня будет очищаться от кровей своих и в Святилище не войдет, пока не исполнятся дни очищения её», – с такого повеления еврейскому народу начинается этот отрывок. И каждый раз, когда эти слова звучат в далекой от иудаизма аудитории, они вызывают бурю. И тем большую, чем интеллигентнее и образованнее публика там собралась.
– Ваше учение считает женщину после родов нечистой?! Но что может быть естественнее, чем роды, и невиннее, чем появляющийся на свет младенец?! – не раз доводилось слышать мне от вызывающих у меня глубокую симпатию людей.

И каждый раз мне приходилось объяснять, что перевод стоящего в оригинальном тексте Пятикнижия слова «тмеа» как «нечиста» ошибочен и не отражает его сути. Но, увы, переводчики во всех изданиях не нашли лучшего. Хотя с точки зрения иудаизма нет ничего более возвышенного и чистого, чем акт зачатия новой жизни и рождения ребенка. Именно поэтому они и должны быть окружены ореолом святости – как сама семейная жизнь, так и первый период после родов. И речь тут идёт скорее об определённом состоянии, не позволявшем женщинам входить в Иерусалимский Храм. Но ровно такие же ограничения на посещение Храма в ряде физиологических ситуаций накладываются и на мужчин, о чём открыто говорится в конце отрывка «Мецора», так что просто невозможно говорить о какой-то дискриминации женщин.
– Ну, не знаю, не знаю! – говорили мне на это. – А этот ваш обряд обрезания? Он же противоестественен! Ведь Всевышний, как вы говорите, создал мир в гармонии. Зачем же вы подправляете Его творение?

Своими аргументами они, сами того не зная, воспроизводили позицию римского патриция в известном уже как два тысячелетия талмудическом споре с рабби Акивой. Так что наш ответ на этот довод тоже давно и хорошо известен: «Всевышний создал человека, чтобы он совершенствовал себя и окружающий мир. Можно, конечно, питаться просто сырыми зёрнами пшеницы, но можно их “улучшить”: перемолоть и испечь мягкий и ароматный хлеб». Так и с обрезанием.

Вообще же, обрезание стало еврейским национальным знаком, своеобразным маркером или даже маркой – нашим национальным брендом, как шаббат и кашрут. Но в отличие от них, обрезание не скроешь и не откажешься от него, поскольку оно запечатлено у еврея на теле. Именно по нему еврея безошибочно опознают в бане, да и сами евреи с его помощью узнают своих соплеменников. Таким образом, этот знак среди прочего невольно сближает нас друг с другом, делая членами одной большой семьи.

Не секрет, что во все эпохи находились вредители, пытавшиеся силой, как в своё время греки, или с помощью убеждения, как различные «прогрессивные» движения, заставить евреев отказаться от обрезания. И сейчас на фоне волны антисемитизма в Европе участились информационные вбросы, иначе их и не назовёшь, которые неожиданно начинают просвещать общественность, какую же противоестественную и даже вредную операцию делают евреи, да ещё и без всякого согласия со стороны ребёнка! В связи с чем в ряде европейских стран даже предлагают запретить обрезание на государственном уровне. И, конечно же, как и всегда, находятся евреи, которые подпевают этим голосам.

Но если вдуматься, речь ведь идёт о покушении на самое основополагающее право родителей – растить и воспитывать детей в том духе, в котором они считают нужным. И экстраполяция подобных явлений приведет человечество к катастрофе. Ну а что касается мнимого вреда от обрезания, то за три с лишним тысячи лет, которые мы его делаем, ни мы сами, ни кто-либо другой вроде не жаловались. А лучший ответ на попытки ещё советской власти запретить евреям обрезание дал судье Орлову, урожденному Зусману, старый моэль Нафтула в бессмертном рассказе Бабеля «Карл-Янкель»:
«– У покойного мосье Зусмана, вашего папаши, была такая голова, что во всём свете не найти другую такую. И слава Б-гу, у него не было апоплексии, когда он тридцать лет тому назад позвал меня на ваш брис (обряд обрезания. – Прим. ред.). И вот мы видим, что вы выросли большой человек у советской власти и что Нафтула не захватил вместе с этим куском пустяков ничего такого, что бы вам потом пригодилось».