Еврей к лицу

Убит террористом – и не опознан. Замучена в одном из нацистских лагерей. Зверски растерзан боевиками ХАМАСа. Как криминалист Гиль Джибли восстанавливает лица погибших.

Летом 2002 года террорист-смертник взорвал себя в автобусе израильской компании «Эгед». Погибли 17 человек. Шестнадцать были опознаны почти сразу. Семнадцатый остался безымянным – его похоронили на участке кладбища для неевреев, решив, что это был иностранный рабочий.

Молодой режиссёр Давид Офек прочитал об этом в газете и не смог отделаться от мысли: в стране, которая любит думать о себе как об одной большой семье, погиб человек – и никто не заметил, что его нет. Так родился документальный фильм «17-й погибший», который позже получит премию Израильской киноакадемии и станет прологом к фильму, снятому четверть века спустя.

Полиция направила Офека к штатному художнику-криминалисту по имени Гиль Джибли. Тому предстояло восстановить внешность человека, которого никто толком не запомнил. С момента теракта прошло уже около четырех месяцев, что для человеческой памяти немалый срок. Джибли не стал спрашивать: «Какой у него был нос?» Он принялся восстанавливать саму сцену: где стоял пассажир, откуда падал свет, на каком расстоянии находился свидетель. И в какой-то момент водитель, вспоминая, вдруг оживился: «А погодите, я же видел его в зеркале заднего вида!» Человек, который за годы работы повидал сотни тысяч лиц, вытащил из памяти одно. По собранным описаниям Джибли составил портрет, который привёл к имени: Элияху (Алико) Тимсит, 32 года, житель Сдерота. Его тело перезахоронили на еврейском участке.

Сам Джибли и сегодня рассказывает эту историю с почти религиозным трепетом: для него это не столько профессиональная удача, сколько эпизод прямого участия высшей силы в его работе. Зная его биографию, начинаешь легко верить в такое.

Вехи одной семьи

Его отец Ицхак Джибли был бойцом легендарного подразделения 101 – того самого, из которого позже выросла армейская разведка и вообще вся культура израильского спецназа. В 1954 году в ходе одной из карательных операций Ицхак попал в иорданский плен. Товарищи по подразделению не смирились и предпринимали одну попытку освобождения за другой; сами эти операции вошли в историю под названием, сложившимся из первых букв фразы «Джибли Ицхак – на свободу» (на иврите эта аббревиатура звучит как «гил»). По семейной легенде, именно отсюда и взялось имя сына – Гиль. Сандаком на его обрезании, к слову, был Моше Даян – человек, чьё имя само по себе есть часть национальной мифологии.

Мать Амалия была хореографом и певицей. Джибли по материнской линии происходит из йеменской семьи, из среды, где поют все, и поют так, что светская израильская эстрада десятилетиями заимствовала оттуда голоса и манеру. Брак родителей распался, когда Гилю было два года, и дальше его детство складывалось из переездов: сперва к бабушке с дедушкой в кибуц Гиват-Хаим, потом к матери в Беэр-Шеву, а с 12 лет – в кибуц Мизра, к друзьям отца ещё по службе в 101-м, которые фактически взяли мальчика на воспитание.

Отца сын описывает с нежностью очевидца чужой легенды: человек богемный, обаятельный, совершенно не приспособленный к роли отца в привычном смысле слова, зато щедро одаривший сына чем-то другим – атмосферой. Встречи назначались в тель-авивских кафе; среди завсегдатаев тех же столиков были журналист Ури Дан, военный обозреватель Эли Тавор и другие люди из окружения тогдашней политической и военной элиты. Ицхак Джибли, отслужив своё, поработал и в службе безопасности «Эль-Аль», и по некоторым сведениям, в «Моссаде. В конце шестидесятых его на несколько лет отправили в Париж, и сын ездил туда его навещать.

Позже Джибли уехал в Нью-Йорк изучать искусство. Художественного образования у него было не так уж много: ни аттестата зрелости, ни диплома «Бецалеля», куда его, по собственному признанию, попросту не взяли бы. Два года изучения рисунка в тель-авивской школе искусств «Калишер», год в New York Studio School, курсы графики в Pratt Graphic Center, бакалавриат по искусству в системе Университета штата Нью-Йорк. Вот и всё резюме.

Именно в Нью-Йорке начался его путь к религии – и начался он не с молитвы, а с чтения. Профессор и кинематографист Йерах Говер, преподававший ему еврейскую историю, дал почитать труды Маймонида, Йешаягу Лейбовича, Симона Дубнова. Это был интеллектуальный, а не мистический путь. С будущей женой Эстер он тоже познакомился случайно: та ошиблась номером. Они разговорились, и он предложил встретиться. Девушка ответила, что в её среде встречаются только с целью брака – тогда, не растерявшись, он предложил пожениться. Молиться его позже научила уже она. Сейчас религиозная практика у него подчёркнуто пёстрая: по субботам – йеменская синагога, по утрам – ежедневная страница Талмуда с гурскими хасидами, а молитва – у литваков. Никакого противоречия в этом он не видит, только ощущение внутренней свободы.

Ещё одна судьбоносная нью-йоркская встреча – с карикатуристом Раананом Лурие, у которого Джибли работал помощником и от которого перенял технику перекрёстной штриховки – тот самый узнаваемый графический почерк, который позже сделает его иллюстрации для газеты «Глобс» мгновенно узнаваемыми. Но Нью-Йорк подарил ему не только технику рисунка. Это были годы, когда джаз в этом городе был живой, дышащей средой – клубы, пластинки, ночные посиделки. Джибли впитал эту среду настолько, что она осталась с ним на всю жизнь, пережив и смену страны, и смену религиозного статуса, и вообще все прочие перемены, которые должны были бы вытеснить светское юношеское увлечение. Не вытеснили. Уже много лет Джибли – джазовый обозреватель той же газеты «Глобс», где он работает художником-иллюстратором: утром рисует деловые портреты (именно он предложил «Глобсу» публиковать рисованные портреты, а не фотографии героев статей), а в свободное время пишет о музыке, которую любит ничуть не меньше, чем живопись.

Лица, которых больше нет

Свой путь в криминалистику он начал случайно, с рекламной кампании «Милки» и актрисы Санди Бар, чей плакат в стиле «Разыскивается» его отправили дорабатывать прямиком в полицию. Дальше была восьмилетняя девочка из Нетании, вспомнившая единственную деталь – волосы в ухе у преступника, и продавщица лотерейных билетов в Ашдоде, чей убийца был найден благодаря восстановленному Джибли портрету, который узнал по телевизору совсем другой полицейский. Таких историй у Джибли уже около десяти тысяч.

Одной из них был портрет «17-го погибшего» – и вышедший вслед за этим одноименный документальный фильм. После отношения режиссёра и художника продолжились. Каждый раз, когда Джибли просили восстановить лицо человека, которого давно нет в живых, он звонил Офеку, и тот приезжал с камерой. Так продолжалось больше 20 лет. Как результат – фильм «Тавей паним», то есть «Черты лица».

В фильме есть сцена с пожилым человеком из кибуца Шамир, который просит восстановить лицо погибшей во время Холокоста сестры. Джибли спрашивает, во что тот был одет, где в гетто находился их дом, с какой стороны была комната, какой подарок он ей принёс – немного гороха, и как сестра на него отреагировала. И лишь внутри заново собранной сцены на бумаге начинает проступать лицо. Когда портрет готов, старик говорит о сестре так, будто она родилась заново, а Джибли в этот момент называет себя кем-то вроде повитухи.

7 октября 2023 года стало для Джибли столкновением с потерей совсем иного рода – куда более сильной, чем воспоминания о Холокосте многолетней давности. Первой его реакцией было не рисование, а простое желание оказаться полезным: он отправился в коровники кибуца Нир-Оз в Негеве доить коров – делать ту работу, которую умел делать ещё подростком в кибуце Мизра.

А вскоре одна из семей попросила его нарисовать портрет сына, погибшего на фестивале «Нова». Сам Джибли говорит о принципиальной разнице между этой работой и работой с пережившими Холокост. Там он имеет дело с памятью, которую нужно бережно извлекать по крупицам из глубины десятилетий. Здесь – с фотографиями «Новы», где, по его словам, уже всё есть: яркие, цветные, снятые словно в студии. Это другой тип памяти и другой тип боли.

В «Тавей паним» различимы как минимум три слоя. Первый – сам метод восстановления лиц из повреждённой, травмированной памяти, будь то память о преступлении или память о погибшем близком. Второй – личная история самого Джибли, в которой, как в капле воды, отражается едва ли не вся история страны. И третий – связь режиссёра и его героя, начавшаяся у безымянной могилы на обочине теракта четверть века назад и завершившаяся фильмом, как ремесло криминалиста незаметно превратилось в работу памяти, утешения и в конечном счёте любви. После показа фильма на 11-м кинофестивале DocuText в Национальной библиотеке Израиля в Иерусалиме из первого ряда поднялась немолодая женщина. «Я сама через всё это прошла, – сказала она. – Гиль восстановил по маминым воспоминаниям портреты её родителей. У неё не было ни одной их фотографии, ни одного рисунка – ничего. Всё было уничтожено в Катастрофу. Я видела, как он работал, как постепенно появлялись их лица. Теперь мамы уже нет, а эти портреты остались у нас. Благодаря им её воспоминания стали чем-то реальным и зримым».